Архипелаг гулаг. А. Солженицин (отрывок)

(Сидит автор во Владимирской тюрьме)

В такой  момент  в один  апрельский вечер,  вскоре  после того,  как мы
проводили Е., у нас загрохотал замок.  Сердца сжались: кого? Сейчас прошипит
надзиратель: "на сэ!", "на  зэ"! Но надзиратель не шипел. Дверь затворилась.
Мы подняли головы. У дверей стоял новичок: худощавый, молодой, в простеньком
синем костюме  и синей  кепке. Вещей у него не  было  никаких.  Он  озирался
растерянно.
    -- Какой номер камеры? -- спросил он тревожно.
    -- Пятьдесят третий.
    Он вздрогнул.
    -- С воли? -- спросили мы.
    -- Не-ет... -- страдальчески мотнул он головой.
    -- А когда арестован?
    -- Вчера утром.
    Мы расхохотались.  У него было простоватое,  очень  мягкое  лицо, брови
почти совсем белые.
    -- А за что?
    (Это -- нечестный вопрос, на него нельзя ждать ответа.)
    -- Да не знаю... Так, пустяки...
    Так все и отвечают, все  сидят за  пустяки. И особенно пустяком кажется
дело самому подследственному.
    -- Ну, вс? же?
    -- Я... воззвание написал. К русскому народу.
    -- Что-о??? (Таких "пустяков" мы еще не встречали!)
    --  Расстреляют? -- вытянулось его лицо.  Он  теребил козырек  так и не
снятой кепки.
    -- Да нет, пожалуй, -- успокоили мы. -- Сейчас никого не расстреливают.
ДЕСЯТКА как часы.
    --  Вы  --  рабочий?  служащий?  --   спросил  социал-демократ,  верный
классовому принципу.
    -- Рабочий.
    Фастенко протянул руку и торжествующе воскликнул мне:
    -- Вот вам, А. И., настроение рабочего класса!
    И отвернулся  спать,  полагая,  что  дальше  уж  идти некуда  и слушать
нечего.
    Но он ошибся.
    -- Как же так -- воззвание ни с того, ни с сего? От чьего ж имени?
    -- От своего собственного.
    -- Да кто ж вы такой?
    Новичок виновато улыбнулся: -- Император. Михаил.
    Нас пробило,  как искрой. Мы  еще приподнялись на кроватях, вгляделись.
Нет, его  застенчивое худое  лицо нисколько не было  похоже на лицо  Михаила
Романова. Да и возраст...
    -- Завтра, завтра, спать! -- строго сказал Сузи.
    Мы засыпали, предвкушая, что завтра два часа до утренней пайки не будут
скучными.
    Императору тоже внесли кровать, постель, и он тихо лег близ параши.


В  тысяча  девятьсот  шестнадцатом  году в  дом московского паровозного
машиниста Белова вошел незнакомый дородный старик  с  русой бородой,  сказал
набожной жене машиниста: "Пелагея! У тебя -- годовалый  сын.  Береги его для
Господа. Будет час -- я приду опять". И ушел.
    Кто  был  тот  старик  -- не знала Пелагея, но  так внятно и  грозно он
сказал, что слова его подчинили материнское сердце. И пуще глаза берегла она
этого ребенка.  Виктор рос  тихим,  послушливым,  набожным, часто бывали ему
видения ангелов и Богородицы. Потом реже. Старик больше не являлся. Обучился
Виктор шоф?рскому делу, в 1936-м взяли  его в армию, завезли в Биробиджан, и
был  он  там  в  автороте.  Совсем  он  не был развязен,  но  может  этой-то
нешоф?рской тихостью и  кротостью  приворожил  девушку  из  вольнонаемных  и
закрыл путь своему командиру взвода, добивавшемуся той девушки. В это  время
на  маневры  к  ним  приехал маршал  Блюхер  и  тут его  личный шоф?р тяжело
заболел. Блюхер  приказал  командиру  автороты  прислать ему  лучшего в роте
шоф?ра,  командир  роты вызвал командира  взвода,  а  уж тот  сразу  смекнул
спихнуть маршалу своего соперника Белова. (В армии часто так: выдвигается не
тот, кто достоин, а от кого надо избавиться.) К тому же Белов -- не  пьющий,
работящий, не подведет.
    Белов понравился Блюхеру и остался у него. Вскоре Блюхера правдоподобно
вызвали в  Москву  (так отрывали  маршала  перед  арестом  от послушного ему
Дальнего Востока),  туда  привез он и своего шоф?ра. Осиротев, попал Белов в
кремлевский  гараж  и стал возить  то  Михайлова (ЛКСМ) то  Лозовского,  еще
кого-то и наконец,  Хрущ?ва. Тут насмотрелся Белов (и много рассказывал нам)
на  пиры,  на   нравы,   на  предосторожности.  Как  представитель  рядового
московского  пролетариата  он побывал  тогда и  на процессе  Бухарина в Доме
Союзов. Из своих хозяев только об одном Хрущ?ве он говорил  тепло:  только в
его  доме шоф?ра  сажали  за общий семейный  стол,  а  не отдельно на кухне;
только здесь в те  годы  сохранялась рабочая простота. Жизнерадостный Хрущ?в
тоже привязался  к Виктору Алексеевичу,  и, уезжая  в 1938  году на Украину,
очень звал его  с  собой.  "Век бы  не ушел  от Хрущ?ва"  -- говорил  Виктор
Алексеевич. Но что-то удержало его в Москве.
    В 41-м году, около начала  войны,  у него вышел какой-то перебой, он не
работал в правительственном гараже, и его, беззащитного, тотчас  мобилизовал
военкомат.  Однако,  по слабости  здоровья,  его  послали  не  на фронт, а в
рабочий батальон сперва в Инзу, а там траншеи копать и дороги строить. После
беззаботной  сытой  жизни  последних  лет  --  это  вышло  об  землю  рылом,
больненько.  Полным черпаком захватил он  нужды и горя  и увидел вокруг, что
народ не только не стал жить  к войне лучше, но изнищал. Сам едва уцелев, по
хворости  освободясь,  он  вернулся в Москву и здесь опять было пристроился:
возил Щербакова,22 потом  наркомнефти  Седина.  Но Седин проворовался (на 35
миллионов  всего),  его тихо  отстранили, а  Белов  почему-то  опять лишился
работы   при  вождях.  И  пошел  шоф?ром  на   автобазу,  в  свободные  часы
подкалымливая до Красной Пахры.
    Но мысли  его уже были  о  другом.  В  1943 году он был  у матери,  она
стирала и  вышла с  в?драми  к колонке.  Тут отворилась дверь  и вошел в дом
незнакомый  дородный старик  с белой  бородой. Он  перекрестился  на  образ,
строго посмотрел на Белова и сказал: "Здравствуй, Михаил! Благословляет тебя
Бог!" "Я --  Виктор" -- ответил Белов. "А будешь -- Михаил, император святой
Руси!"  -- не  унимался  старик.  Тут вошла мать и  от страху  так и  осела,
расплескав в?дра:  тот самый это  был старик,  приходивший двадцать семь лет
назад, поседевший,  но вс? он. "Спаси тебя Бог, Палагея,  сохранила сына" --
сказал  старик. И уединился с будущим  императором, как патриарх полагая его
на престол. Он поведал потряс?нному молодому человеку, что в 1953-м сменится
власть, и он будет  всероссийским императором23  (вот почему 53-номер камеры
так его поразил!), а  для этого в 1948-м году надо  начать собирать силы. Не
научил старик дальше -- как же силы собирать, и ушел. А Виктор Алексеевич не
управился спросить.
    Потеряны  были  теперь покой  и  простота жизни! Может  быть другой  бы
отшатнулся от замысла  непомерного,  но как раз  Виктор потерся  там,  среди
самых высших,  повидал  этих  Михайловых, Щербаковых,  Сединых, послушал  от
других шоф?ров  и уяснил, что необыкновенности  тут не надо совсем,  а  даже
наоборот.
    Новопомазанный царь, тихий совестливый,  чуткий,  как  Федор Иоаннович,
последний  из  Рюриков,  почувствовал  на  себе  тяжко-давящий  обруч  шапки
Мономаха. Нищета и народное горе вокруг, за которые до сих пор он не отвечал
-- теперь лежали на его плечах, и  он виноват был, что они  вс? еще  длятся.
Ему показалось странным -- ждать до 1948-го  года, и осенью того же 43-го он
написал  свой первый манифест к русскому народу  и прочел четырем работникам
гаража Наркомнефти...
    ...Мы окружили  с утра  Виктора  Алексеевича, и он нам кротко  вс?  это
рассказывал. Мы все  еще  не  распознали  его детской доверчивости, затянуты
были необычным повествованием и -- вина на нас! -- не успели остеречь против
наседки. Да  нам в голову не  приходило, что из простодушно  рассказываемого
нам  здесь  еще  не  вс?  известно  следователю!..  По  окончании   рассказа
Крамаренко стал  проситься не то  "к начальнику тюрьмы за  табаком", не то к
врачу, но  в  общем  его вскоре  вызвали.  Там  и  заложил  он  этих четырех
наркомнефтенских, о которых  никто бы и не узнал никогда... (На другой день,
придя с допроса, Белов  удивлялся, откуда следователь узнал о них. Тут нас и
стукнуло...)... Наркомнефтинские прочли манифест, одобрили все -- и НИКТО НЕ
ДОНЕС на  императора! Но сам  он  почувствовал,  что  -- рано! рано!  И сжег
манифест.
    Прошел  год. Виктор  Алексеевич  работал механиком  в гараже  автобызы.
Осенью  1944 года  он снова  написал  манифест  и  дал прочесть  его  ДЕСЯТИ
человекам  --  шоф?рам, слесарям. Все одобрили! И НИКТО НЕ ВЫДАЛ! (Из десяти
человек никто, по тем временам доносительства -- редкое явление! Фастенко не
ошибся, заключив о "настроении рабочего класса".) Правда, император прибегал
пр  этом  к невинным  уловкам:  намекал,  что у  него  есть  сильная рука  в
правительстве; обещая своим сторонникам служебные командировки для сплочения
монархических сил на местах.
    Шли  месяцы. Император доверился еще двум девушкам  в гараже.  И уж тут
осечки не было -- девушки оказались на идейной высоте! Сразу защемило сердце
Виктора Алексеевича, чувствуя беду. В  воскресенье после Благовещенья он шел
по  рынку,   манифест  неся   при   себе.   Один  старый  рабочий   из   его
единомышленников,  встретился  ему  и сказал: "Виктор!  Сжег бы  ты пока  ту
бумагу,  а?"  И  остро  почувствовал  Виктор:  да, рано написал! надо сжечь!
"Сейчас сожгу, верно." И пошел домой жечь.  Но приятных два молодых человека
окликнули его тут же, на базаре: "Виктор Алексеевич! Подъедемте с нами!" И в
легковой привезли  его на Лубянку. Здесь так  спешили и так волновались, что
не обыскали по обычному ритуалу, и был момент -- император едва не уничтожил
своего манифеста в уборной.  Но решил,  что  хуже затягают: где  да  где?  И
тотчас на лифте подняли его к генералу  и полковнику, и генарал своей  рукой
вырвал из оттопыренного кармана манифест.
    Однако,  довольно  оказалось  одного  допроса,  чтобы  Большая  Лубянка
успокоилась:  вс? оказалось нестрашно.  Десять  арестов  по гаражу автобазы.
Четыре  по  гаражу  Наркомнефти. Следствие передали уже подполковнику, и тот
похохатывал, разбирая воззвание:
    -- Вот  вы тут пишете, ваше величество: "моему министру земледелия  дам
указание  к  первой  же  весне  распустить  колхозы"  --  но  как  разделить
инвентарь? У  вас  тут  не  разработано...  Потом  пишете:  "усилю  жилищное
строительство и расположу каждого по соседству с местом его работы... повышу
зарплату  рабочим..."  А  из  каких  шишей,  ваше  величество?  Ведь денежки
придется на станочке  печатать? Вы же  займы отменяете!.. Потом вот: "Кремль
снесу с лица земли."  Но где вы  расположите свое собственное правительство?
Например, устроило бы  вас здание  Большой  Лубянки? Не  хотите ли  походить
осмотреть?..
    Позубоскалить  над  императором   всероссийским  приходили  и   молодые
следователи. Ничего, кроме смешного, они тут не заметили.
    Не  всегда могли удержаться от улыбки и мы в камере.  "Так  вы же нас в
53-м не забудете, надеюсь?" -- говорил З-в, подмигивая нам.
    Все смеялись над ним...
    Виктор  Алексеевич,  белобровый,  простоватый,  с намозоленными руками,
получив вареную картошку от своей злополучной матери Палагеи, угощал нас, не
деля на твое и мое: "Кушайте, кушайте, товарищи..."
    Он застенчиво  улыбался. Он отлично  понимал, как  это несвоевременно и
смешно -- быть императором всероссийским. Но что делать, если  выбор Господа
остановился на н?м?!
    Вскоре его забрали из нашей камеры.24