С.Альтов "Жили были два соседа"

Толстой признавался: "До пяти лет я узнал больше, чем за всю жизнь".
К сожалению, писатель был прав. Более того, к пяти годам становишься
тем, кем остаешься до конца дней.
Моему сыну четыре года шесть месяцев. В этом маленьком таракане я ви-
жу отчетливо взрослого таракана, похожего на меня, выполненного в масш-
табе один к пяти. Как уместились в крошечных генах мои серые глаза, раз-
лет ушей, прямой нос, будущие размеры которого не вызывают сомнений?!
Даже мизинец левой ноги согнулся, как у меня! Жена подолгу разглядывает
сына, хочет найти что-то свое, но ее гены рядом с моими всего лишь сви-
детели. Более того, в гене помимо внешности чудом уместился и мой харак-
тер, уместился целиком со всеми крупными недостатками. Дети играют, во-
зятся, - он стоит и внимательно смотрит. Заберут игрушку, - молчит. По-
бежали наперегонки, - он пошел. Ест все подряд, не пережевывая. Просыпа-
ется с трудом, одевается медленно и кое-как. Любит листать книжки с кар-
тинками, читать не хочет, хотя знает все буквы, кроме "ы". Слух у него
абсолютный. Как и у меня. Абсолютный ноль. Когда я запеваю, он подтяги-
вает, - жена плачет. А нам нравится петь так. Мы чувствуем, как врем ме-
лодию, но внутри нас она звучит правильно, и мы слушаем то, что внутри
нас.
Жена заявляет: "Это твой сын, моего там нет ничего. Если не хочешь,
чтобы вырос еще один бездарь, - займись им. Из тебя ничего путного не
выйдет. То, что не смог сделать с собой, - сделай с ним. Из него можно
лепить все что угодно. Но после пяти лет будет поздно!"
Я смотрю на него и думаю: "Что же из тебя вылепить, пластилин серог-
лазый? Мыслителя роденовского? Будешь ли ты тогда счастлив?" Если чест-
но, мне лень лепить. Я вообще лентяй. Работать не люблю. Ухаживать за
женщинами не люблю. Я все могу, но лень. Я люблю взять свежую газету,
налить стакан крепкого чая, положить три ложки сахара, сделать бутерброд
с сыром, причем масло - толсто. Сигареты и спички - рядом, чтобы, кончив
жевать, сразу закурить. При этом читать газету. Спорт и юмор. Спорт -
единственное, что меня волнует, а юмор кажется глупым, и по сравнению с
ним я кажусь себе умным. От жевания с чтением получаю удовольствие, хотя
оно однообразно, только сыр бывает то свежий, то несвежий. Вот и сын вы-
растает и будет получать удовольствие от сигареты с газетой и сыром. Но,
с другой стороны, он мой сын! И, черт знает почему, хочется, чтоб он был
лучше других детей! Это бьет по моему самолюбию! Когда бьют меня, - са-
молюбия нет, бьют его, - появляется самолюбие!
Когда в магазине радостно говорят: "А ваша очередь прошла!" - я молча
иду занимать снова. Я знаю, надо, багровея, заорать на их родном языке:
"Не твое дело! Второй раз занимать дураков нет!" - и, толкнув плечом,
влезть, взять без очереди. И они промолчат. Я знаю: они промолчат! У
очереди свои законы. Чем ты воспитанней, тем дольше стоишь, тем меньше
получишь, и наоборот, чем ты наглей, тем больше шансов. Когда-то в юнос-
ти окрики посторонних людей бесили меня. Но я старался подняться над
унижением, уговаривал себя: они не стоят того, чтобы связываться. Все
равно не докажешь, что я лучше, а они хуже! Унизить меня становилось с
годами все сложней и сложней. А чтобы успокоить себя, требовалось все
меньше времени. Потом я вообще перестал реагировать на оскорбления. Нау-
чился делатъ вид, будто оскорбляют-то не меня! И кажется, сегодня уни-
зить меня невозможно. Я стал выше любых унижений. Или ниже. Важно, что
мы оказались в разных плоскостях и не соприкасались. Но чем меньше заде-
вало плохое, тем реже трогало и хорошее. Внутри, очевидно, отмирали ка-
кие-то клетки, разрушались органы чувств.
Но когда отбирают игрушку у сына, и он, растерянно улыбаясь, смотрит,
как ватага мальчишек с криками раздирает его машинку на части, я с ужа-
сом понимаю, какая в его маленьком мозгу происходит лошадиная работа! Он
говорит себе: "Они поиграют и отдадут. А если не отдадут, - машина ста-
рая, я с ней наигрался..." Но мозг еще недостаточно гибок. Сын не верит
в то, что думает, - и на глазах выступают слезы обиды. И тут я взрыва-
юсь! Мне вдруг становится больно, и кажется, меня ни разу так не унижа-
ли. Я бросаюсь на мальчишек, вырываю машину, раздаю подзатыльники. Потом
хватаю за руку сына, зная, что делаю больно, но нет сил разжать пальцы.
Он орет, а я сквозь зубы шепчу: "Болван! Почему молчишь, когда забирают
игрушку?! Почему не треснул по шее?!" Я понимаю: эти слова мог бы не раз
сказать самому себе, но окаменел, а сын стал наглядным пособием. Я
чувствую в нем себя, а в себе - его.
И я решил обучить его боксу, объяснив, что бить первым нехорошо, но
вторым обязательно. В юности я занимался боксом, меня били, и я помню,
как это делается. Я становлюсь на колени, чтобы он был не намного ниже
меня, показываю боксерскую стойку и учу бить себя. Как и я, он не любит
бить людей, предлагает пойти почитать. Я злюсь, узнавая в нем себя, и
кричу: "Бей!" Он хнычет и бьет, сначала робко, неумело, потом все
сильней и точней!
"Бей!" - кричу я, чувствуя ненависть к себе за то, что я вырос без-
дарным.
"Бей! Сила удара в его скорости!" - повторяю я чьи-то слова. И он
проводит прямой правый в голову, да так, что из моих глаз сыплются иск-
ры.
"Бей! Бей за то, что не нашел в себе силы стать тем, кем мог бы! Бей
этого никчемного человека!" Крюк снизу - и я на полу. Нокаут! Сын воз-
бужденно топает ногами: "Папа вставай! Давай еще!" Я приподнимаюсь - он
бьет. Сильно и точно. Глаза горят, он почувствовал вкус крови - он прек-
расен, наконец-то это не мой сын!
"Бей!!" И он бьет. Пару раз со злости я даю сдачи, но он вошел во
вкус и боли не чувствует.
Теперь сын, приходя из садика, кричит воинственно, как индеец:
"Бокс!"
Чтобы он не вырос лежебокой и, как я, не проспал жизнь, каждое утро я
начал подымать его в семь утра, делать с ним гимнастику, поражаясь элас-
тичности детских косточек.
Чтобы он не простужался так часто, как я, после гимнастики принимаем
душ. Горячий - и резко холодный! Задыхаясь от холода и восторга, сын хо-
хочет, топочет ногами, пока я растираю его повизгивающее тельце, согре-
ваясь сам. Странно, после этой процедуры я чувствую себя целый день бод-
рым.
Когда он при мне профессионально ударил девочку и назвал ее "дурой",
мы провели беседу. "Бить девочек нехорошо. Они вырастут, станут мамами,
у них будут такие же мальчики, как ты. Девочек надо уважать, защищать".
Он насупился и сказал: "Ты сам кричал на маму, назвал ее дурой, тебе
можно?" Пришлось перестать называть жену дурой, разговаривать с ней веж-
ливо, мыть посуду и пол, чтобы у сына выработать джентльменские навыки.
Не знаю почему, но жена после этого начала относиться ко мне иначе, и
временами кажется, что она снова та нежная девушка, в которую я влюбился
семь лет назад.
Другие дети шпарят наизусть всего "Мойдодыра"! Этот не может по памя-
ти связать двух слов!.. Как, впрочем, и я. Когда меня знакомят с кем-то,
я мгновенно напрочь забываю имя и потом мучительно жду, когда к нему об-
ратятся и назовут, чтобы вспомнить и тут же забыть.
Пришлось учить с ним стихи. Читаю ему: "Жили-были два соседа, два со-
седа-людоеда. Людоеда людоед приглашает на обед..." Повтори! Ну?!" Он
пытается разжать пальцы, слепленные пластилином, и говорит: "Жили-были
два человека. Одного звали людоед, второго сосед..." Он все рассказывает
своими словами, хоть ты его убей! Зато я теперь запросто отбарабаниваю
всего "Мойдодыра", "Муху-цокотуху", а "Федорино горе" я, несколько вы-
пив, исполнил перед гостями, чем вызвал восторг! Теперь меня могут зна-
комить с кем угодно! Недавно я запомнил с первого раза такое словосоче-
тание, как Феофил Апполинарьевич Кукутузов!
Чтобы он клал вещи на место, пришлось показать, как это делается лич-
ным примером. Теперь у нас дома образцовый порядок, и я сам знаю, где
мои носки, а где записная книжка...
Прошел год, и я с уверенностью могу сказать, что занимался сыном не
зря! За год я стал другим человеком. Появился цвет лица. В конце концов
появилось лицо. В том, как я стал одеваться, двигаться, разговаривать,
появилась уверенность в себе. Почувствовал я это потому, что на меня на-
чали смотреть женщины, а они это чувствуют, как никто.
Недавно в троллейбусе дал хулигану по морде, чего не делал лет де-
сять. Иначе поступить я не мог, со мной был сын. Кстати, удар получился
великолепный!
К вечеру я чувствую усталость от того, что сделал за день, а не от
того, что ничего не сделал. Отношения с женой временами приобретают чуть
ли не первозданную прелесть. Оказывается, жить интересно! Наконец стало
некогда. Я не успеваю сделать то, что хочу. А хочу много. Поэтому, скажу
честно, заниматься сыном теперь некогда. Да к тому же, когда человеку
пять лет, его не переделаешь! Он по-прежнему сторонится детей, не хочет
читать, хотя знает все буквы, включая "ы". Но меня это не волнует. Я за-
нят собой. Надо столько успеть, а времени осталось гораздо меньше, чем у
моего сына.
Но я за него спокоен. Когда-нибудь и у него будет сын. Я уверен, что
с моими генами в сына вошло самолюбие. Он наверняка захочет сделать из
своего сына человека. И тогда станет человеком сам. А пока пусть живет.